Гайда Анатолий Войцехович
30.08.2016 в 18:03

«Интеллигентам во власти делать нечего. Они должны быть в оппозиции. А чиновников, которые бы умели управлять, у нас нет»

- Где вы родились?
- Родился 29 октября 1947 года – в день рождения комсомола. Мы жили тогда в Казахстане, куда были в 1936 году высланы мои предки.

- Они были репрессированы?
- Да, причем незаслуженно. Они были бедными крестьянами. И я долго пытался потом выяснить – за что. Оказалось – ни за что. Я чистокровный поляк. Моих родителей выселили из Западной Украины. Село, в котором мы жили, называлось Ясная Поляна.

- Но это не та Ясная Поляна?
- Да, не та. Отец рассказывал, что их привезли в чистое поле: ковыль, солнце, поляна. И работники милиции сказали: «Будете жить здесь». И назвали село Ясная Поляна. Там я и родился, учился в средней школе, там же закончил 11 классов. Семья у нас была большая и дружная – у меня еще 3 брата и 4 сестры. Я с большой теплотой вспоминаю своих родителей.

- Как-то сказывалось на отношении к вам, то что вы были из семьи репрессированных?
- Нет. У нас вся деревня была такая. Там была половина поляков и еще – немцы. Отношение было к нам совершенно нормальное. Запомнилось, как отуе раз в месяц брал меня с собой к коменданту, чтобы отметиться о том, что мы никуда не уехали. Я закончил школу. Учился хорошо. Хотя медали мне не дали – за поведение.

- Плохо себя вели?
- Отчасти. Я в 11 классе влюбился и приревновал свою подружку к врачу. И мы с ребятами его немножко поколотили. Во время учебы мы еще и много работали – практически с 7 лет. Я был в бригаде, которая занималась покосом сена, работал на сенокосилке. В 14 лет у меня уже был свой трактор. Мы тогда занимались покосом кукурузы, и я все делал сам. Меня приглашали поступать в Московскую сельскохозяйственную академию, но душа не лежала. Я стремился вырваться из той жизни = там было несладко. Паспорт мне дали, только когда я поступил в университет.

- Почему вы выбрали Уральский университет?
- Для меня было очевидно, что я поступал бы в любой вуз, но в России. Потому что в то время в вузах Казахстана была определенная дискриминация: существовали квоты по национальному признаку. И поступить в университет в Алма-Ате было крайне сложно. И я выбрал ближайший крупный российский город, это оказался Свердловск. Когда шли выпускные экзамены в школе, я узнал, что в Свердловске открылся философский факультет.

- Тяжело было учиться?
- Было очень сложно. Первые годы я ощущал разницу в подготовке по сравнению с теми, кто учился в городе, особенно в Свердловске. Через два года я подтянулся и весьма успешно окончил философский факультет. В числе немногих был оставлен на кафедре. Через три года защитил кандидатскую диссертацию. Потом преподавал в университете.

- Как строились отношения с коллегами?

- Очень хорошо. Никогда не было никаких конфликтов. В 1976 году меня отправили на стажировку за границу – почти год я проходил научную стажировку в Западной Германии, в Университете имени Гете во Франкфурте-на-Майне. Эта командировка дала мне очень много. Тем более тема докторской диссертации у меня была по неомарксистской философии истории. У меня была уникальная возможность расширить свой кругозор, посмотреть, как живут за границей.

- Что-то потрясло особенно?
- Больше всего потрясла встреча со своими земляками. Тогда в Германию переехали наши ближайшие соседи, которые жили в нашей деревне, через дом. Я съездил к ним, и для меня это было открытие тех пластов жизни, о которых я не знал. Там нет такой взаимовыручки и внимания к другому, как у нас. Никому нет никакого дела до ближайшего соседа. После окончания стажировки я вернулся сюда. Но через какое-то время меня пригласили работать в Прагу. Я преподавал в Карловом университете.

- На русском или на Чешском?
- На русском. Там в то время русский изучали в школе. Это были самые счастливые годы моей жизни – нагрузка была минимальная, одна две пары в неделю. Более красивого города чем Прага, я не встречал. За два года написал докторскую диссертацию. Я мог бы и дальше работать в Праге, потому что чехи были готовы продлить со мной контракт. Но руководство нашего университета и партийные органы решили, что я уже достаточно пожил за границей.
 
- А тогда кто-то должен был давать вам разрешение?
- Конечно. Мне предложили должность проректора университета. Я с большой теплотой вспоминаю годы работы проректором – с 1984 по 1987-ой годы. Мы с профессором Суетиным тогда пытались перестроить учебный процесс. Очень многое удалось сделать, и я всегда говорил, что перестройку в университете мы начали еще до перестройки Горбачева.

- А что именно вы сделали?

- Нам удалось перестроить отношение преподавателей к учебному процессу. Люди десятилетиями работали по одним и тем же программам. А варьировать можно было только путем спецкурсов. Приходилось убеждать деканов и заведующих кафедрами в том, что надо меня содержание спецкурсов, вводить новые, это было очень не просто.
Потом произошел очередной поворот. Начали создавать отделение Академии наук. Профессор Сергей Сергеевич Алексеев, который является основателем Института философии и права, пригласил меня на должность замдиректора. Я отказался категорически.

- С чем был связан ваш отказ?

- Я всю жизнь был в университете – от студента до проректора. И только я нашел взаимоотношение с коллегами, только появились какие-то планы и перспективы, и тут уходить. Но было большое давление со стороны партийной организации.

- Но тогда уже было довольно либеральное время. Неужели еще могли давить?

- Естественно. Никаких послаблений не было. Я был членом партии. И меня предупредили, что если я откажусь, то будет стоять вопрос на бюро о лишении меня партийного билета. А это автоматически лишило бы меня и должности проректора. Я даже могу назвать тех кто проводил со мной беседу – это Анатолий Жданович, завотделом науки, и Николай Воронин, нынешний депутат. От безвыходности я дал согласие. Но я ни секунды не жалел, что я перешел сюда. Началась перестройка, и впервые появилась возможность анализировать те темы, которые мы считаем нужными, а не те, которые навязывают. Мы сами определяли проблематику, которой мы занимались в институте.

- И что вы тогда изучали?
- Проблемы реформирования собственности. Проблемы демократии, многопартийности. Мы могли дискутировать, писать на эти темы. На каком-то этапе, году в 1991, я впервые познакомился с Росселем.

- При каких обстоятельствах?

- В области тогда многое делалось в плане реформирования, и я просто пришел к нему на прием, рассказать о нашем институте, о сотрудниках, о той проблематике, которой мы занимались. И это было небезразлично Росселю.

- То есть вы могли ему что-то предложить?

- Да, по крайней мере, помощь юристов и политологов. Тогда шла приватизация, и область имела право сформировать свою программу приватизации. И наши сотрудники как могли помогали области. Так состоялось наше знакомство. Позже он назначил меня своим советником по общественно-политическим вопросам. В это время назревала необходимость подготовки новой Конституции России. Одновременно шел процесс дискредитации областей. И возникла идея, как выровнять статус Свердловской области.

- Так идея Уральской республики родилась в вашем институте?

- Она родилась в дискуссиях, обсуждениях, в реальном анализе. Какая-то доля лежит на институте, чем я горжусь. Мы разработали Конституцию, я был руководителем творческого коллектива. Нас было шесть человек: Галина Ковалева, ейчас – вице-премьер, Алексей Воробьев, премьер, Вениамин Голубицкий, председатель комитета, Алексей Лабашов, директор Института регионального законодательства, Михаил Казанцев, который до сих пор работает в институте, и я. Конституцию приняли депутаты, она вступила в силу. Необходимо было утвердить ее на Съезде народных депутатов, либо на Верховном совете. К этому времени Верховный совет был разогнан, и нам негде было получить это подтверждение. А через 10 дней Ельцин разогнал Уральскую республику, снял Росселя.

- Почему Ельцин отреагировал так болезненно?

- Как оказалось, Ельцин просто был не в курсе дела. Ему подали информацию, что Россейль занимается здесь развалом России, что Россель – сепаратист, что надо привести его в чувство.

- То есть просто помешали придворные интриги?

- Совершенно верно. Потом, когда мы в том же составе писали Устав Свердловской области, мы сделали его на базе Конституции Уральской республики, с учетом новых регалий. Мы доказали, что мы ничего не разваливаем. В ночь на мой день рождения был принят этот устав.

- Как вы попали на работу в Белый дом?
- Были губернаторские выборы, и я был доверенным лицом Росселя. А когда он стал губернатором, так получилось, что многие, кто с ним работал, оказались в Белом доме. Вначале был руководителем администрации губернатора, а потом первым вице-премьером.

- И как работалось?
- В начале была романтическая иллюзия, что многое можно изменить так, как ты понимаешь. Но сделать это оказалось в высшей степени сложно, потому что власть, вся иерархия живет по своим законам. С точки зрения творчества я не думаю, что это были самые успешные для меня годы. Особого удовлетворения от этой работы я не испытывал – постоянная круговерть, работа по 12 часов в сутки, а результатов – не видно. И когда я вернулся в институт, я почувствовал разницу – здесь нормальные люди, нормальные человеческие отношения, которых никогда не было и не будет в органах власти.

– Существуют ли в Белом доме какие-то кланы?

- Я не думаю, что в нашем Белом доме существуют классические клановые отношения. Да, есть интересы, они могут не совпадать с интересами лидера. Надо учесть, что весь средний слой и выше – это те люди, которые имеют десятилетний и более опыт работы во властных структурах, начиная с Обкома партии. И те традиции, которые были там, они существуют и сейчас.

- Вы и политика – будет ли продолжение?
- Я всегда говорил, что достиг максимума в своей административной карьере, я никогда не буду председателем правительства и никогда не буду стремиться стать губернатором. Я достиг в этой системе максимума. И в отличие от многих чиновников я не боялся потерять свое место.

- И с чем был связан ваш уход?

- Ни для кого не секрет, что мой уход был связан со студенческими событиями годичной давности.

- Существует мнение, что это только внешняя сторона вопроса. Говорят, что не сложились отношения.
- Отнюдь, у меня были нормальные отношения с Росселем. У меня были хорошие отношения с Воробьевым и остаются такими. Видимо, вы говорите о том, что многие пытались связать мой уход с выборами прошлого года. Я, находясь в отпуске, был руководителем избирательной компании «Преображения Урала». «Преображение» с треском провалилось, потому что избирательная компания шла абсолютно не в той логике, которую предлагали мы.

- А кто ее проводил?

- Я думаю, что есть люди, которые уговорили Росселя не участвовать в избирательной компании, а вся стратегия была построена на этом. И я считаю, это была величайшая ошибка Росселя. Я не скрывал своей оценки выборов. На съезде «Преображения» я назвал причины, одной из которых стал кризис самого «Преображения»: где сейчас те люди, которые поддерживали движение в первые годы? Произошел отрыв лидеров, и все покатилось, не было новых идей. Выборы были запрограммированы на проигрыш.

- А студенческие события?

- Это произошло 14 апреля. Я из отпуска вышел 13-го после обеда, а на следующий день все это случилось. В четверг Воробьев собрал правительство, и я выступил. Я разложил долю ответственности и на студентов, и на преподавателей, и на ректорат, и на ОМОН, потому что никакой необходимости избивать студентов не было. А в заключение сказал, что я всю жизнь работал со студентами, и когда власть бьет студентов дубинками по голове, я тоже за это несу ответственность и мне с этой властью не по пути. И я подал прошение об отставке.

- Что было после вашего ухода?

- Я вернулся в институт. Поразмыслив, решил помочь тем людям, которые мне симпатичны. Проанализировав программы, я остановился на фигуре Григория Явлинского. Все местечковые партии – будь то «Преображение», или ГЗУ, или НДНГ – не имеют перспектив. Я всегда говорил, что «Преображению» надо к кому-то примыкать, подталкивал к Явлинскому. Но «Преображение» считало, что оно самодостаточно.

- Чем вам симпатичен Явлинский?
- Среди тех лидеров, которые сейчас на виду, он наиболее симпатичен – обаятельный, остроумный. Умный. Он сумел сохранить за «Яблоком» демократическое начало. Все младореформаторы по уши погрязли в интригах. Я думаю, что те, кто тяготеет к демократии, должны поддержать Явлинского.

- Насколько возможен вариант слияния «Яблока» и «Преображения»?

- Я молодой «яблочник», но, зная позицию Явлинского, отношусь к этому предположению с определенной долей скепсиса. Думаю, «Яблоко» в сосотоянии создать самостоятельную структуру.

Анна Гальперина, 2.04.1999г.
Интервью, вошедшие в книгу «Екатеринбург на рубеже тысячелетий»

© 2016