Коляда Николай Владимирович
31.08.2016 в 18:37

"Я пишу о простых людях.."

«Я пишу о простых людях, которые в «Хрущевках» живут, как и я. Я их всех очень люблю. Они хорошие, добрые. Подлыми тоже бывают. Сволочами и мерзавцами. Но чаще все-таки – красивыми и умными. Они – народ. Великий русский народ»

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ
Квартира знаменитого драматурга – трехкомнатная «хрущевка» на первом этаже шлакоблочного дома близ Шарташского рынка. Из окон видна стена жилой пятиэтажной «коробки». На фоне одинаковых панелей и застекленных ячеек просматривается заснеженный двор с пучками голых кустов.
Комнаты «распашонкой» - ни одной изолированной. Спаренный телефон на блокираторе. Факс. Компьютер. Елка. На тумбочке – деревенская гармошка с потрепанными мехами и два самовара. Квартира напоминает баню: стены обиты досками.
Много картин, причем единственного автора – Владимира Кравцева, художника Театра драмы. На гвозде висит старинная соломенная шляпа с узкими полями и черной лентой на тулье: канотье – намек на пьесу с таким же названием.
По комнатам бродят сами по себе три кастрированных котика и две кошки, одна из которых стала мамой – нагуляла потомстово на стороне. Кошачьих детенышей пятеро. Каждого из них Николай Коляда демонстрирует корреспонденту, после чего собеседники усаживаются на диван, поверх которого наброшено, как в избе, белое покрывало, украшенное узорным шитьем. Журналист включает диктофон.

ВИКТОР. Кажется, вас можно поздравить с престижной театральной премией?
НИКОЛАЙ. Да, мне присуждена премия Станиславского. Узнал об этом 31 декабря в восемь часов вечера. Всегда ведь ждешь под Новый год какой-то радости. Так и случилось. Готовлю на кухне салаты, а Саша Кааль говорит: «Смотри, тебе факс пришел». Я предположил: «Может, еще передумают». Но теперь объявили официально. Среди лауреатов: Марина Неелова, Константин Райкин и Отамар Крейча – знаменитый чешский режиссер.

ВИКТОР. А почему чеху дали?
НИКОЛАЙ. Премия международная. В прежние годы ее получил Петер Штайн, Джорджо Стрелер, а из наших: Марк Захаров, Олег Табаков, Инна Чурикова, Людмила Максакова, Евгений Миронов. Так что я попал в хорошую компанию. Поеду в Москву, 17 января будут вручать.

ВИКТОР. Готовьте белый фрак.
НИКОЛАЙ. Ни фрака, ни смокинга у меня нет. Но приличный черный костюм в своем гардеробе имею. На всякий случай.
Приближается кошка. Взбирается на диван.
НИКОЛАЙ. Манюра, ну что это такое! Иди отсюда, старая дурра (сгоняет Маню прочь). Теперь будут на руки лезть.

ВИКТОР. Николай, сколько пьес вы написали? Хотя бы приблизительно.
НИКОЛАЙ. Почему приблизительно? Я жил полтора года в Германии, привык к точности. За 12 лет написал 66 пьес, из них поставлено 33.

ВИКТОР. Получается, что вы выдаете по 5 или 6 произведений в год. Это много.
НИКОЛАЙ (смеется). Конечно, много. Не от хорошей жизни.

ВИКТОР. Понятно, что кушать хочется.
НИКОЛАЙ (кричит Александру Каалю, который сидит на кухне). Саша, принеси нам, пожалуйста, чай или кофе!

ВИКТОР. Каждые два месяца – пьеса. Да еще, случается, сами ставите спектакли. На телевидении передачу делаете. Плюс заграничные поездки. Когда успеваете?
НИКОЛАЙ. Приходится успевать. Каждый день пишу. Я работящий, как говорила мама. Люблю трудиться, тем более, что занимаюсь любимым делом. Пьеса – это ведь вранье, выдумка. Игра, которую ты затеваешь. И вдруг в театре все оживает, становится из плоти и крови. Актеры стараются, зрители хохочут, ты сидишь в первом ряду, а потом еще и гонорар получаешь (смеется). Мне грех жаловаться, тьфу, тьфу, тьфу. Театры ставят, причем во всем мире, даже в Австралии. Но и обижают меня многие. Очень часто ругают. Местные газеты поливают, в том числе ваши «Вечерние ВЕДОМОСТИ», и центральные издания тоже. Полно разгромных рецензий. После каждой плохой публикации ложусь на диван, два часа смотрю в потолок и думаю: «Какая бездарность! Зачем родился на белый свет?»

ВИКТОР. Ругают-то в основном за «чернуху». И еще за ненормальную лексику.
НИКОЛАЙ. Такие слова в спектакле можно по-разному проговаривать. Бывает, что актер неуместно заостряет внимание. Выходит на край сцены, набирает побольше воздуха в легкие и громко-громко, до последнего ряда, кричит: «Пошли все в жо-опу!»Сижу, порой, и в зале каюсь: « Какой же я бесстыдник. Этакое написал». А на самом деле к некоторым крепким словам не надо относиться по особенному. Их следует произносить естественно. Это черные жемчужины могучего русского языка. Поскольку я – писатель, то обязан фиксировать живую речь, которая звучит вокруг. Я так понимаю. Может, я ошибаюсь.

ВИКТОР. У Пушкина всякие выражения встречаются. Не говоря уж о Рабле.
НИКОЛАЙ. Я проверяю каждую фразу на музыкальность, на то, как лучше сказать со сцены. Бывает, что более мягкий синоним звучит плохо. И тогда я ставлю в текст не «дерьмо», а «говно», извините.

ВИКТОР. Все правильно. У любого персонажа должны быть свои речевые особенности, соответствующие и его характеру, и ситуации.
НИКОЛАЙ. Иногда мне звонят из какого-нибудь театра и спрашивают: «Можно, мы несколько реплик уберем?» В таком случае отвечаю: «Убирайте. Если не понимаете, зачем эти слова нужны, то лучше без них». А про моих героев многие критики постоянно твердят: маргиналы, маргиналы…

ВИКТОР. Есть такой термин.
НИКОЛАЙ. Я раньше не знал. До тех пор, пока мне не стали все время в нос тыкать. Какие маргиналы? Я пишу о простых людях, которые в «хрущевках» живут, как и я. Обычные люди, нормальные. Пьют, дерутся, женятся, скандалят, хоронят близких, рожают детей, мечтают о счастливой жизни, потом снова пьют, а с похмелья иду на работу. Я их всех очень люблю. Они хорошие, добрые. Подлыми тоже бывают. Сволочами и мерзавцами. Но чаще все-таки красивыми и умными. Они – народ. Великий русский народ.

ВИКТОР. Многие, надо заметить, считают, что ваше «народное» творчество ориентировано, прежде всего, на заграницу. Сытые немцы скучают в своем благополучии. Им хочется чего-нибудь острого, перченого.
НИКОЛАЙ. Это мнение тех, кто дальше Пышмы никуда не ездил. Уверяю, в Германии не пойдут смотреть на «грязную русскую действительность». Немцам насрать на нашу жизнь, им бы в своих проблемах разобраться. Волнуют только вечные человеческие страсти. Мои пьесы поставлены в разных странах, и везде зрители сопереживают одинаково – смеются и плачут. Потому что спектакли не про Россию, а о тех, кто в зале. Думаете, в Германии меньше пьют, чем у нас? Ничуть не меньше. Или там люди не одиноки. Еще как одиноки – сидят по своим квартирам.
Появляется немец Александр Кааль с двумя кружками чая в руках. Останавливается перед диваном. Молчит.
НИКОЛАЙ. Саша, ты бы табуретку, что ли, притащил.
Саша относит чай на подоконник. Придвигает к дивану табуретку. Ставит на нее кружки.
НИКОЛАЙ. Нам сахара, пожалуйста.
Саша движется в сторону кухни.

ВИКТОР. Вы живете в обыкновенной «хрущевке», чтобы быть ближе к своим героям? Ведь могли бы, наверное, двухъярусную квартиру купить.
НИКОЛАЙ. Слухи о бешеных гонорарах Коляды сильно преувеличены. Хотя мне нравится, что так думают.

ВИКТОР. Странно. На Западе популярный драматург становится очень богатым человеком.
НИКОЛАЙ. Так то на Западе!

ВИКТОР. Не понял. Русскому писателю платят за границей меньше?
НИКОЛАЙ. Дело в том, что театры которым я интересен, нельзя назвать коммерческими. Они престижны с точки зрения искусства. Само собой, внимание прессы. Критики пишут, шум, слава. Однако залы, как правило, небольшие. Равно как и гонорары. Денег хватает, чтобы купить колбасу, шмотки. У меня даже есть машина, дача. Но построить особняк или приобрести суперквартиру мне не по карману.
Саша, вежливо улыбаясь, несет сахарницу.
НИКОЛАЙ. Вот спасибо.
Саша, не проронив ни слова, скромно удаляется.

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ
Та же квартира, те же персонажи. Пьют чай с сахаром. Курят.

ВИКТОР. Раньше, Николай, вы были актером нашего драмтеатра, пьес не писали. И вдруг перемена в судьбе. Как все произошло?
НИКОЛАЙ. Я поступил в Литературный институт в 1983 году, сразу после того, как меня вфгнали из академического Театра драмы за злоупотребление спиртными напитками. Проще говоря, за пьянку.

ВИКТОР. Сейчас не злоупотребляете?
НИКОЛАЙ. Даже пиво не пью. Я не лечился, не зашивался. Сам себе сказал «стоп», когда допился до белой горячки. Сейчас вот смотрю на соседей в нашем подъезде: с 25 декабря пьют и пьют. Да сколько же можно, ити вашу мать! Я не ханжа. У меня дома всегда водка есть. Люблю, когда люди посидят, повеселятся. Всем налью, всех угощу. Но если изо дня в день…Уже все, на фиг, пропито: мозги, вещи, талант. Нет, продолжают херачить. Ничего бы я в жизни не добился, если б 12 лет назад не решил: «Погулял – и хватит».

ВИКТОР. Теперь, что ли, ни грамма?
НИКОЛАЙ. Да, и я прекрасно себя чувствую. И всем того же желаю.

ВИКТОР. Все-таки вернемся к тому моменту, когда вас уволили из театра.
НИКОЛАЙ. На следующий день я обнаружил в почтовом ящике вызов в Литинститут. Однажды послал туда свои рассказы, чтобы проверить силы, и, оказалось, прошел предварительный конкурс. Надо сдавать экзамены в Москве, а денег на дорогу нет. Занял, поехал, набрал чуть больше проходного балла, проскочил на заочное отделение к Вячеславу Шугаеву. Хороший дядька. Очень он меня любил, подначивал. Называл «певцом очередей, сдающих пустые бутылки». Или говорил: «Вы, Николай, пишете, как ранний Фолкнер и поздний Ананьин». Постоянно издевался (смеется). Из всех моих рассказов напечатано только несколько. На третьем курсе сочинил пьесу «Играем в фанты». Это было в 1986 году. С тех пор и началось. Шугаев предупреждал: «Если твои пьесы ставят, это еще не значит, что они хорошие». Не советовал заниматься драматургией, считал, что у меня не получается.

ВИКТОР. А вы сами как думаете? Среди 66 пьес совсем плохих сколько?
НИКОЛАЙ. Очень много мусора…
Телефонная трель. Хозяин не собирается брать трубку.
НИКОЛАЙ. Все время звонит какой-то сумасшедший. Алкоголик. Наговаривает свои стихи на автоответчик. Заманал (пауза). Так вот, мусора мною написано много. Либо в топях делал, либо не от большого ума (телефон продолжает пищать, Коляда на него не реагирует). И все же предполагаю, что три-четыре вещи у меня, действительно, неплохие.

ВИКТОР. Назовите их.
НИКОЛАЙ. «Рогатка», например. Я ее смотрел в театрах на разных языках: на английском, немецком, шведском, а по-русски десять лет не читал. Помнил только, что она про гнусных педиков. И вот меня попросили поставить текст «Рогатки» в Интернет. Я отсканировал, стал править и тогда воскликнул, как Пушкин: «Ай да Колька! Ай да сукин сын!» Потому что пьеса, на мой взгляд, замечательная. И не про педиков вовсе, а про какое-то дикое, страшное, усталое одиночество. Так этих людей стало жалко… Еще мне нравятся «Полонез Огинского», «Канотье», «Корабль дураков». Весьма не дурно сделаны «Сказка о мертвой царевне» и «Куриная слепота».

ВИКТОР. А как вам «Играем в фанты», самая первая работа?
НИКОЛАЙ. Она была рассчитана на успех. В начале перестройки всякие там фарцовщики и проститутки вызывали интерес, поэтому сразу 90 театров поставили. На меня свалились огромные деньги. Но я не могу сказать. Что сей коммерческий опус имеет хоть какое-то отношение к литературе, к искусству. А вообще, чем дальше, тем труднее писать. Нарабатываются штампы. Сейчас вот мучаюсь: что бы такое придумать и не повторить свои собственные приемы. Кажется, все уже было.

ВИКТОР. Не возникало ли желание снова стать актером?
НИКОЛАЙ. Упаси Бог! Я благодарен театру за то, что меня выгнали. Представляю: мог бы до сих пор изображать Иванушек-дурачков, попивать с горя водочку, бегать на репетиции, подчиняться каким-нибудь идиотам-режиссерам. Я был бы зависим от чужой воли, характера, бездарности. Бедные артисты, так мучаются. Они все как больные дети. Их надо лечить, потому что актер – это диагноз.

ВИКТОР. Догадываюсь, почему вы решили заняться режиссурой.
НИКОЛАЙ. Произошло случайно. В 1994 году в Екатеринбурге проходил фестиваль «Коляда-plays». 18 театров из России и зарубежных стран показывали спектакли по моим пьесам. В то время в нашей Драме был главный режиссер, не стану называть фамилию…

ВИКТОР. Скажите, узнать-то не трудно.
НИКОЛАЙ. Султан Абдиев. Как бы это выразиться помягче…Ну, не плохой режиссер (смеется). Так вот, он предложил: «Нам тоже надо к фестивалю что-нибудь сделать. Давай «Полонез Огинского». Я буду ставить» Тогда я в ответ: «Можно сам попробую?» А про себя думаю: «Хуже все равно не получится». Он говорит: «Ладно, только я буду художественным руководителем». На первой же репетиции мы разругались, и Абдиев больше не появлялся. А в остальном все вышло здорово. Настоящее творчество. Татьяна Малягина сыграла, по-моему свою лучшую роль в жизни. Все 5 спектаклей, поставленные мною в театре Драмы, отмечены призами. Противно слушать, когда злые языки болтают: «Коляда уговорил жюри, заплатил…»

ВИКТОР. Мне «Корабль дураков» понравился. Классная идея – спектакль в воде.
НИКОЛАЙ. Актеры бултыхаются, плещутся. Шок. Администрация боялась, что театр от воды сгинет и рухнет. Артисты переругались, потом на меня ополчились. Думал, подохну. Когда спектакль все-таки состоялся, я прыгнул от радости в бассейн. И в последствии стал нырять на каждом представлении.

ВИКТОР. Можно, я добавлю в ваш мед маленькую ложечку дегтя?
НИКОЛАЙ. Давайте.

ВИКТОР. Придумав интересный режиссерский прием, вы боитесь, что зритель его не заметит. И начинаете жать на педали. Если на сцене похоронная процессия, то она 10 минут кругами ходит. Если герой пляшет под песню, то под все четыре куплета вместо одного. Кажется, у вас проблемы с чувством меры.
НИКОЛАЙ. Кроме вас еще 50 человек тоже самое говорилию Но я делаю, как сам чувствую, как мне самому нравится. Я не профессиональный режиссер. Хотя знаю о театре, наверное, все.

ВИКТОР. Как случилось, что деревенский парень, коим вы были, связал свою судьбу с театром?
НИКОЛАЙ. Я родом с целинных земель, из крестьянских детей. Есть такая деревня Пресногорьковка в Кустанайской области. Там учился до 8 класса, занимался самодеятельностью, мечтал стать актером. В 1973 году поехал в Свердловск поступать в театральное училище. Думал, что артисты много денег получают. Наша-то семья жила бедно.
ВИКТОР. Кто ваши родители?
НИКОЛАЙ. Мама, Зоя Васильевна, кем только не была: и нянечкой в детском саду, и шофером, и трактористкой. Сильная женщина. Моих пьес не читает, только спрашивает: «Ну как сынок? Работа есть? Денег платят? И слава Богу». Отец, Владимир Алексеевич, всю жизнь крутил шоферскую баранку. Возил доярок. В семье пятеро детей. Сестра Надя умерла в восьмилетнем возрасте. Другая сестра, Вера, работает бухгалтером. У нее трое взрослых детей и муж – пьяница. Она говорит: «Ты Колька, хоть свет повидал. А я прожила, как в жопе сгнила». Когда приезжаю в деревню, привожу всем подарки, тряпки. Я и немцев подключил, они высылают одежду. Ничего стыдного в том нет: богатые должны помогать бедным. Зато все село ходит в заграничных вещах. Я эту «гуманитарную помощь» даже артисткам нашего драмтеатра дарю, так они «спасибо» говорят (пауза). Еще у меня брат, Володя. Он страшно болен: рассеянный склероз. Красивый парень, двое детей, и вдруг после армии началось. Теперь еле передвигается. Пришлось привезти ему инвалидную коляску.

ВИКТОР. За границей не пробовали лечить?
НИКОЛАЙ. Я узнавад в Германии. Болезнь неизлечима. Причины тоже непонятны. Может, из-за того, что Семипалатинск близко, взрывы всякие. В деревне этим недугом не только Володя страдает. А вот Андрей, младший брат, здоров. Работает на автозаправке. Женат, ребенок есть.

ВИКТОР. А как у вас на счет жен и детей?
НИКОЛАЙ. Я живу один.

ВИКТОР. Такой известный человек, и не обзавелся семьей?
НИКОЛАЙ. И так хорошо. У меня одна невеста – Драматургия. Больше никого не надо. Вот кошки со мной. Я их бью, а они меня любят.

ВИКТОР. Вы бьете кошек?
НИКОЛАЙ. Конечно. Когда пишу и не получается. Надо ведь на ком-то злость сорвать. Характер у меня преотвратительный…
Когда корреспондент уйдет, Николай Коляда приступит к работе, и его невеста будет рядом с ним.

Занавес не опускается из-за отсутствия оного.

Виктор Малышев, 19.01.1999 г.
Интервью, вошедшие в книгу «Екатеринбург на рубеже тысячелетий»

© 2016